Людмила Минич - Жемчужина из логова Дракона[VolgoDon конвертируется в fb2]

Некоторым это название показалось знакомым, и Ветер почувствовал, как люди насторожились. Далее он был точен, и описал все очень подробно, чтобы можно было найти без помех: и Ущелину, и Драконий Коготь, и пещеру с треугольным входом, и расселину. Когда же говорил о светящемся знаке, то для надежности прочертил его рукою в воздухе.

Лишь о том, что произошло в пещере в действительности, он умолчал. Вот сподобятся туда влезть — тогда и узнают. Живописал он и самого Дракона, не жалея красок и слов, его последнюю форму, драконью. Превознес его мудрость и доброту. Его герой Сид рассчитывал добыть Жемчужину в сражении, но увидел в пещере Высшее Существо. Но сначала герою предстояло пройти испытания, дабы убедить Дракона, что Сид достоин Жемчужины.

Тут–то Ветер и понял, почему Бран все это выдумал: испытания, возжжения костров, воззвания к Нимоа и его Драконам. Для достоверности. Ведь попробуй скажи кому–нибудь, что можно задаром получить что–то ценное, даже без просьб и молитв! Да никто не поверит. А тут все как положено. И ведь прав был Дракон: старый Бран, в конце концов, и сам поверил в это.

Он продолжал свой рассказ. После испытаний Дракон подарил Сиду одну из Жемчужин, и тот вышел из пещеры. Потом он, конечно, стал богаче, сильнее, умнее, добрее и так далее. Он сделал людям много добра за свою жизнь и, умирая, доверил эту тайну тому, кто оказался рядом, как в свое время поступил старик–служитель, чтобы следующий мог отправиться к Дракону за сокровищем.

С тех пор слава стала обгонять Ветра в его странствиях. Без преувеличения каждый из почитателей норовил упросить стихотворца побывать и в его городке или деревне. И более всего повсюду хотели «Жемчужину из логова Дракона», люди сами так ее окрестили. Самая знаменитая история Ветра.

Когда слава стихотворца упрочилась, стали его и в богатые дома зазывать, даже к благородным приглашать — высокая знать прослышала о редкостном таланте и тоже желала развлечься. Простой народ даже обижаться начал: его–то считали своим, из обычного люда. Но он все равно шел. Чем знатные хуже простых? Только подобный случай являлся ему редко — такие как Ветер не в чести у высоких да благородных. По–настоящему большая удача ему выпала у тех же витамов, как раз в памятном Кетэрсэ, когда мечта жизни сытой, оседлой и счастливой еще не выветрилась из головы.

Однажды на постоялом дворе, где уже третий день ютился Ветер, появились слуги самого Старейшины Кетэрсэ, первого человека в городе и во всей провинции. Кроме Царского Величия, разумеется. Он повелевал стихотворцу по имени Ветер явиться в Большой Дом на Площади Хранителей для того, чтобы развлекать Старейшину и его гостей во время сегодняшнего празднества трех полных сроков от рождения уважаемого Старейшины. В подтверждение они передали пергамент с печатью.

Что уважаемого Старейшину не столько уважают, сколько побаиваются, Ветер понял, взглянув на людей в харчевне. Все разом подавленно примолкли при первом появлении посланников. Но Ветру доставили повеление, а не приглашение, и он поднялся к себе в комнату переодеться во что–нибудь более приличное случаю. Пока он спешно натягивал кадамч, в дверь постучался хозяин харчевни, жизнерадостный малый, с которым Ветер успел прекрасно поладить.

— Старайся понравиться Старейшине, Ветер.

— Разве мои истории не нравятся тем, кто сюда приходит? — спросил Ветер, одеваясь.

— Им–то нравятся. А надо, чтобы сам Старейшина остался доволен.

— Неужели? Для меня это совсем не важно.

Ветер лукавил. Ему было не по себе, когда сплетенные воедино слова оставляли слушателей равнодушными, и он отчаянно пытался докопаться, нащупать то, что их заденет, на ходу менял слог, историю, саму мелодию повествования и, в конце концов, достигал успеха.

Но хозяин сейчас качал головой не потому, что опасался за славу стихотворца.

— Старейшина — зверь, — сказал он. — Что хочет, то и делает. У нашего Царя он в чести. Ему человека за малейший проступок вздернуть — что муху прихлопнуть.

— Не бойся. Я же не дурак. — Ветер уже почти собрался.

— То–то и плохо… иногда бывает, — пробормотал хозяин уже в дверях.

Но Ветер его не услышал, потому что сейчас предвкушал другой успех, больше и значительнее, чем в мире городских харчевен, ремесленников и мелких торговцев. А вот удача в мире сильных… это и богатство, и настоящая слава. Она сможет изменить его судьбу. Кто знает, вдруг ему вскоре придется рассказывать свои истории при Царском дворе!

Большой Дом Ветру не понравился. Не дом, а настоящий дворец, громадой возвышавшийся прямо в центре Кетэрсэ. Резиденция всех Старейшин: и прошлых, и нынешнего. Как водится, в нижних этажах, на уровне земли, ютилась прислуга, еще ниже, должно быть, обитала стража. Не трудно было догадаться, что где–то очень глубоко — тюремные подземелья.

Приглашенного стихотворца ввели не с парадного входа. Предстояло пройти через нижние помещения, чтобы попасть наверх, туда, где слышались звуки музыки. Он с ужасом и содроганием увидел, как одни слуги, одетые получше, стегали кнутом других, словно надсмотрщики в Шарчеле, а стражники с удовольствием пребольно пинали поварят, пробегавших мимо по какому–то делу, приводя в восторг своих товарищей, состязаясь меж собою в изобретательности. Да чего он только не видел, пока поднимался! Казалось, тут каждый ищет себе жертву, чтобы покуражиться. Хозяин харчевни сказал чистую правду, здешний хозяин — зверь, и тем осторожнее следует быть Ветру, чтобы унести отсюда ноги, да еще и с честью.

Наверху все казалось иным, как неуместная позолота над выгребной ямой. Он прошел широкой галереей, с обеих сторон уставленной прекрасно исполненными статуями, стражники открыли перед ним тяжелые кованые двери, и до того приглушенный грохот музыки и людского собрания вырвался наружу, всей мощью обрушившись на Ветра. Кто–то из слуг грубо подтолкнул его, и Ветер двинулся вперед меж людей в роскошных одеждах.

Такого великолепия он не видел даже в доме Брана, куда являлись богатейшие из богатейших Ласпада. Его подвели к огромному, изукрашенному позолотой сиденью с высоченной спинкой. На нем обнаружился еще довольно крепкий, невзирая на свои преклонные лета, старик. С надменным, неживым лицом, будто высеченным из камня, но не до конца, словно мастер забыл что–то важное. Тяжелый взгляд никак не вязался с этой маленькой фигуркой, источенной временем. Зато и шляпа его, из–под которой торчали тщательно завитые остатки седых волос, и кадамч, и небрежно раскинувшийся поверх него парадный плащ черного бархата, были затканы золотом и обильно украшены жемчугом, белым, голубым и черным. И ни следа краски на лице, как это обычно принято у знатных стариков и старух.